Музыкальная соцсеть "На Завалинке".

Пожалуйста, войдите на сайт или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии к публикациям и выставлять оценки.

На завалинке

221
6
Ссылка на пост
Комментарии (25)
1
#906033

Сначала была картинка... 

Картина - Снопы и деревня за рекой - Левитан И.И. Сегодня ДР И.И. Левитана. 

А потом  было - 

Уходит август. Стало суше
в родной степи. Поля молчат.
Снимают яблоки и груши:
благоухает ими сад...
Кой-где и лист уже краснеет
и осыпается, шурша...
В истоме сладкой цепенеет
моя усталая душа...
Окончен труд - и опустели
луга и желтые поля;
и вот на той еще неделе
я слышал крики журавля.
Они тянули цепью дружной
на юг, за синие моря,
туда, где Нил течет жемчужный,
струей серебряной горя.
Там у высокой пирамиды,
свалив дороги долгий груз,
они, быть может, вспомнят Русь -
родные болота и виды...
Как будто с каждою минутой -
прозрачный, реже тихий сад...
А небеса стеклом сквозят...
И грустно-грустно почему-то...
Не то я потерял кого-то,
кто дорог был душе моей,
не то - в глуши родных полей
меня баюкает дремота...
Но только жаль, так жаль мне лета,
что без возврата отошло.
И - словно ангела крыло
меня в тиши коснулось этой...
Природа мирно засыпает
и грезит в чутком полусне...
Картофель на полях копают,
и звонки песни в тишине.
И - эти звуки, эти песни,
навек родные, шепчут мне:
хотя на миг, хотя во сне,
о лето красное, воскресни!

Владимир Нарбут, 1912

1
#906039

Налилась золотистая вишня
Соком алым, как кровь, как вино.
Почернела, обвисла в затишьи,
Ожидая, что ей суждено.
Урожай от нежданного груза
Опустил гибких веток концы,
И на штамбе — зеленая блуза
Да побегов стальные гонцы.
Таял день, словно синяя льдина,
В накаляемом небе-печи.
И горели гвоздикой куртины,
Одуванчиков плыли мячи.
Но уже зацвирикали звонко,
Налетев стайкой из лозняка,
Дубоносы. И сели на тонкой
Затененной лучине сука.
И выклевывать косточки стали
Из вишневых монист наливных,
И носами — упругее стали —
Разжимать и расщелкивать их.
Солнце жгло розоватые плиты
У крыльца, где стояли два льва.
И была кровью свежей облита
Потемневшая вишен листва.

1909

1
#906042

Шумит вода, взбегая на колеса,
И тают-тают пенные клочки…
И серым влажным облаком у плеса
Висят туман речной и пыль муки…

И так весь день. А даль реки — белеса,
Над очеретом блеют кулики,
На кровле мхом покрыты скаты теса,
И разрушенья дни — недалеки…

Изба ветшает. Но с какой заботой
Тяжелые вертятся жернова!
И, кажется, сквозь шум шуршат: «Работай!»
И повторяют вечные слова:
— Трудись, трудись, пока тебе дано
Растить и перемалывать зерно!..

«Нива» № 36, 1911.

0
#906045

Умерла холодная заря;
Спит туман в лощине, чуть белея —
И, о прошлом кротко говоря,
Шелестит пахучая аллея —
Тускло небо. Только кое-где
Кто-то бисер звездный робко нижет —
Рыба ли плеснулась на пруде,
Водяной ли там усами движет?..
Веет вечеряющая мгла
Былью — сказкой детства голубого —
А дорога в сумерки ушла —
В степи, в степи — от села родного…

«Пробуждение» № 5, 1912 г.

1
#906046

Кто не знает величавой
Красоты морозной ночи?
И налево, и направо —
Только звезды, звезды-очи!

Бледный сумрак осторожно
Бродит-бродит по полянам,
Будто были невозможной
Шепчет вещие слова нам.

Убегает вдаль дорога,
Убеленная туманом…
Не туда ль ушла тревога
С вечной ложью и обманом?

Тихо, тихо. Божьей славой
Дышит высь холодной ночи:
И налево, и направо —
Только звезды, звезды-очи!

«Пробуждение» № 1, 1913 г.

1
#906048

Созрели яблоки и сливы,
Благоухает ими сад;
В прозрачному воздухе лениво
Волокна паутин летят.

На нивах как-то по-иному
Просторно, тихо и светло…
Печалью, нежной и знакомой,
Опять охвачено село.

Как будто что-то дорогое
Навек утрачено и мной,
И сладко, после гроз и зноя,
Мне упиваться тишиной!

И в этой тишине сокрыта
Божественно-святая нить:
Пока не все еще изжито, —
Трудиться, верить и любить.

«Пробуждение» №9, 1913 г.

1
#906049

Месяц — янтарный осколок —
Поздно над озером встал.
Тысячью ярких иголок
В заводях он заблистал.

Ивы, печальные ивы —
Ближе приникли к воде…
Грезят о сказке ль счастливой,
Молятся ль дальней звезде?..

Светлая юность мне снится
Здесь — на сыром берегу.
Здесь я — до блеска денницы —
Счастье мое стерегу.

Счастье минувшее, где ты?
Иль не придешь никогда?..
Тянется холод рассвета,
Паром дымится вода…

«Пробуждение» № 14, 1913 г.

1
#906067

Владимир Нарбут родился 14 мая 1888 года на хуторе Нарбутовка Черниговской области. Был вторым ребёнком в многодетной семье обедневшего помещика.

Окончив с золотой медалью уездную Глуховскую гимназию, Владимир Нарбут со старшим братом Георгием (впоследствии ставшим известным художником), в 1906 году приезжает в Петербург и поступает на факультет восточных языков Петербургского университета.

Глуховских школяров приютил в своём доме художник Николай Билибин. Здесь братья сразу вошли в мир высокой российской богемы. Уже в 1908 году Владимир стал публиковаться (это были стихи, рассказы, этнографические очерки о родной Малороссии), а в 1910 году выпустил первую книгу стихов, во многом ещё подражательную, но которую однако заметили и одобрили Брюсов и Гумилёв.

В 1910 в издательстве «Дракон» вышел его первый сборник – «Стихи», а в 1912 Нарбут принял самое активное участие в создании «Цеха поэтов». Когда «Блудный сын» Гумилева («Первая акмеистическая вещь Коли», – говорила Ахматова) был прочитан в «Академии стиха», вспоминала позже Н. Мандельштам, Вячеслав Иванов подверг «Блудного сына» настоящему разгрому. Выступление Иванова было настолько резким и грубым, что друзья Гумилева покинули «Академию» и организовали «Цех поэтов». Осенью 1912 несколько поэтов из «Цеха» пошли еще дальше, решив обосновать свое отличие от символистов. Не все участники «Цеха» поддержали их начинание, но на работе объединения это никак не сказалось. Просто акмеисты создали как еще одно объединение, но уже внутри «Цеха». Нарбут в этом содружестве личностей был фигурой заметной. Как раз в то время его книга «Аллилуйя» была приговорена Святейшим Синодом к сожжению, однако многие стихи Нарбута ходили по столице в списках. Гумилев в письме к Анне Ахматовой писал: «Я совершенно убежден, что из всей после символической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными…»

«Как быстро высыхают крыши. Где буря? Солнце припекло! Градиной вихрь на церкви вышиб – под самым куполом – стекло… Как будто выхватил проворно остроконечную звезду – метавший ледяные зерна, гудевший в небе на лету… Овсы – лохматы и корявы, а рожью крытые поля: здесь пересечены суставы, коленцы каждого стебля… Христос! Я знаю, ты из храма сурово смотришь на Илью: как смел пустить он градом в раму и тронуть скинию твою!.. Но мне – прости меня, я болен, я богохульствую, я лгу – твоя раздробленная голень на каждом чудится шагу…»

Революцию Нарбут встретил в Глухове. Первое время он сочувствовал эсерам, затем убежденно перешел к большевикам. Известно, что Нарбут был единственным, кто после 25 октября потребовал в Глухове полной поддержки декретов Советской власти. Это привело к покушению на поэта. В январе 1918 «Глуховский вестник» сообщил: «В дер. Хохловка, в усадьбе Лесенко совершено вооруженное нападение неизвестных злоумышленников на братьев Владимира Ивановича и Сергея Ивановича Нарбутов и управляющего имением Миллера. Владимир Иванович Нарбут ранен выстрелом из револьвера. Ему ампутирована рука. Сергей Иванович Нарбут и Миллер убиты, жена Миллера ранена». Двухлетний сын Нарбута тоже находился в доме, подвергнувшемся нападению, но мать успела при нападении спрятать его под кровать.

В 1918 Нарбут переехал в Воронеж. Благодаря его замечательным организационным способностям, в городе регулярно выходили газета «Известия» и журнал «Сирена». В этих изданиях появились многие новые стихи Ахматовой, Блока, Пастернака, Есенина, П.Орешина, проза Замятина, Пильняка, В. Шишкова. Нарбут выкупал рукописи, присланные наложенным платежом, добывал продуктовые пайки и разрешения отправлять их посылками в качестве гонораров, привлекал к оформлению изданий лучших графиков. В 1919, пробираясь к красным из Киева в Ростов-на-Дону, он был схвачен белой контрразведкой и приговорен к расстрелу. Спас от неминуемой смерти подписанный им отказ от деятельности в пользу большевиков (позже – его сгубивший), а затем поэт попал к красным конникам Думенко. В Одессе Нарбут заведовал ЮгРОСТА, в Харькове – Радио-телеграфным агентством Украины. Во многих журналах в те годы печатались его стихи. С 1919 по 1922 вышло девять его книг. Стиль Нарбута окончательно определился – резкий, некомфортный, полный предвидений, как личных, так и общественных.

«…И кабану, уж вялому от сала, забронированному тяжко им, ужель весна, хоть смутно, подсказала, что ждет его прохладный нож и дым?… Молчите, твари! И меня прикончит, по рукоять вогнав клинок, тоска, и будет выть и рыскать сукой гончей душа моя ребенка-старика… Но перед вечностью свершая танец, стопой едва касаясь колеса, Фортуна скажет: „Вот – пасхальный агнец, и кровь его – убойная роса“… В раздутых жилах пой о мудрых жертвах и сердце рыхлое, как мох, изрой, чтоб, смертью смерть поправ, восстать из мертвых, утробою отравленная кровь!».

В 1922 Владимир Нарбут переехал в Москву. В столице он возглавил крупное издательство «Земля и фабрика», редактировал популярные журналы «Вокруг света», «30 дней», «Всемирный следопыт», «Всемирный турист». Организационные способности Нарбута получили достаточное приложение, может поэтому писал он в эти годы меньше, хотя в 1925 предложил издательству «Круг» сборник стихов «Казненный Серафим» (не вышедший). Энергично работая, Нарбут постоянно находился на виду, это привлекло к нему внимание партийных органов, которые вели тогда активную чистку своих рядов. В итоге, в 1928 Нарбута исключили из партии, он потерял работу. Бездействие тяготило поэта.

«Правда, были и друзья, – писали позже биографы поэта Н. Бялосинская и Н. Панченко. – Багрицкий, почти ученик и родственник (три сестры Суок замужем за Багрицким, Олешей и Нарбутом) и, главное, друзья старые: неизменный Михаил Зенкевич, работавший с ним в ЗиФе; Мандельштам, впервые в жизни получивший квартиру, в Нащокинском переулке, совсем рядом с Нарбутом, жившим на Пречистенке, в Курсовом. В те дни он почти каждый вечер бывал у Мандельштама. Сюда приезжала из Ленинграда и Анна Андреевна Ахматова. Жила на раскладушке в будущей еще необорудованной кухне. „Что вы валяетесь как чудовище в своем капище?“ – дразнил ее Нарбут…»

Но друзья уходили. В 1934 был арестован Мандельштам, умер Багрицкий. А в ночь с 26 на 27 октября 1936 арестовали и Нарбута. О событиях той ночи его жена – Серафима Густавовна: «Стук в дверь. Проснулся Володя, разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов?… Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД, штатский, Костя… Даю свой паспорт, не смотрят. – Обращается (в форме НКВД) к Володе: „Ваш!“ У меня закрываются глаза от желания спать, опять разговор с Володей перед сном – неприятный, что мы должны разойтись. Вижу Володя дает свой паспорт, ему протягивают бумажку. Все прошло – сон, нехорошие мысли, лень – покажите мне!.. „Он видел“. Ордер на обыск и арест С этого дня – 26 октября (27) кончилась одна жизнь – и началась другая. Всему был конец. Тогда я этого не понимала. Я, как во сне, честное слово, как во сне, шла к Лиде в 5 ч. утра после обыска, без мыслей, тупо бежала по улице рассказать о чудовищном сне – Володю арестовали… Уходя он вернулся – поцеловать меня. Заплакал – я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто… И все…»

«Вчера, – писал Нарбут с Колымы, – осмотрел меня довольно поверхностно (но и так, впрочем, видна моя инвалидность) врач и дал определение: вторая категория – отдельные работы. Это означает, как объяснили мне, что от тяжелых физических работ я освобожден по инвалидности, а буду использован на тех или иных отдельных работах (сторож, культработник, например). Поживем – увидим, как сложатся дальнейшие мои житейские обстоятельства. Здесь уже настоящая зима. Великолепен ландшафт: оснеженные горы („сопки“), на них фиолетовые голые, редкие леса. Величественно, – если к этому добавить засиненное зимнее небо, горизонт, ледяной каменистый морской берег, ледяную, совершенно искаженную холодом, как бы скрежещущую, зеленую с пробелью, бурную океанскую воду. Это надо видеть, чтобы почувствовать! Я обязательно где-либо использую эту подлинную „северность“, северный озноб природы для своих стихов…»

В другом письме без даты (видимо, ноябрь 1937), из бухты Нагаево:
«В одиночестве здесь погиб бы, конечно, даже и крепкий инвалид. Скоро нас, надо полагать, распределят, развезут на грузовиках по отдельным командировкам, – более или менее постоянным нашим пристанищам, где уже мы и приступим к своей работе. Какая-то достанется мне? Буду ли я использован так, чтобы я смог отдать себя целиком, всего – нужной лагерю и стране стройке? Или же, презрев мои специальности и признав лишь инвалидность, посадят меня сторожем при складе или раздатчиком белья в бане? Как мне хочется, если бы ты только знала, голубчик, показать себя на работе, быть стахановцем, всегда первым, не боящимся никаких трудностей! А ведь я могу, могу воскликнуть: „Дай мне рычаг, и я переверну земной шар!“ Посмотрим, скоро узнаем свою судьбу…»

В справке, выданной магаданским загсом в 1956, после реабилитации поэта, сказано: «Гр. Нарбут Владимир Иванович умер 15 ноября 1945. Причина смерти – упадок сердечной деятельности, о чем в книге записей актов гражданского состояния произведена соответствующая запись». Справка эта, как и масса других подобных документы, никогда доверия не вызывала. Ходили слухи, что Нарбута утопили в барже, набитой заключенными. Кто-то утверждал, что сам видел, как Нарбута сбросил конвоир с борта парохода в бухте Находка. Только в конце девяностых годов магаданский писатель Александр Бирюков, много сил и времени отдавший работе по восстановлению трагических судеб погибших на Колыме людей, в книге «За нами придут корабли», тщательно воссоздал последние дни Нарбута.

«В 1928, – писал Бирюков, – в период широкомасштабных чисток, В.И. Нарбут был исключен из партии, как указано в „Литературной энциклопедии“ издания 1934, „за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации“. Через десять лет, в 1938, в Магадане под пером оперуполномоченного 4-го отделения УГБ УНКВД сержанта ГБ Мохова формулировка исключения Нарбута из партии существенно трансформируется: „Исключен за сокрытие данных о службе в деникинской разведке в 1919“. Сохранилось несколько подтверждений того, что в 1928 В.И. Нарбут стал жертвой острой внутрилитературной борьбы. Будто бы сначала он подал заявление в ЦК с обвинением А.К. Воронского, известного литературного критика и прозаика, руководителя объединения „Перевал“, в недопустимых формах полемики, в ответ Воронский раздобыл какие-то документы, уличающие Нарбута в подписании того самого заявления. Дочь Александра Константиновича, бывшая колымская заключенная Г.А. Воронская, рассказывала мне (А.Бирюкову) осенью 1991 о том, что ее отец никогда не верил в „революционность“ Нарбута, печатавшего, по словам А. К., еще в суворинском „Новом времени“ монархические стихи, и представил документы, свидетельствовавшие о его неискренности. Вопрос якобы рассматривался на Политбюро. Сталин, кстати весьма неплохо знавший Воронского, выступил в защиту Нарбута. Потом против него появились и другие компрометирующие документы.

Жизнь однако безжалостно обошлась с обоими участниками той далекой от нас полемики. А.К. Воронский был арестован 1 февраля 1937 года. Обвиненный в создании подрывной террористической группы, готовившей покушения на руководителей партии и правительства, он был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 13 августа 1937 года к высшей мере наказания. В лагерях оказались его жена и дочь. В.И. Нарбут был арестован еще в октябре 1936 года. Он обвинялся в том, что входил в группу «украинских националистов – литературных работников», которая занималась антисоветской агитацией. Руководителем группы следствием был объявлен И.С. Поступальский. Помимо Нарбута в контрреволюционную группу якобы входили переводчики П.С. Шлейман (Карабан) и П.Б. Зенкевич и литературовед Б.А. Навроцкий. Все пятеро были осуждены постановлением Особого совещания НКВД СССР 23 июня 1937 года за КРД на пять лет лишения свободы. Все пятеро осенью того же года оказались на Колыме.

По разному сложились в дальнейшем их судьбы. Счастливее других оказались Поступальский и Шлейман – им удалось дождаться освобождения. Умерли, находясь в колымских лагерях, Зенкевич и Навроцкий. Самая трагическая судьба выпала на долю Нарбута. Растянувшееся более чем на год мучительное следствие, ожидание того, как решится его судьба, а затем и долгий этап еще более усугубили состояние его здоровья. Но и на владивостокской транзитке, где Нарбут оказался 20 сентября 1937 года, и уже в Магадане, куда он попал через месяц, он еще надеется переспорить свою судьбу.

В середине декабря В.И. Нарбут был отправлен из Магадана на «Стан Оротукан» – это около четырехсот километров от побережья. Затем, после недолгого здесь пребывания, – пешком через перевал на «Ключ Пасмурный». – «После перехода пешком через горный перевал (когда я шел из Оротукана на Пасмурный) я получил растяжение жил в левой, больной ноге. Лежал, не мог ходить почти полмесяца. Затем на меня напала цинга. Левая и частично правая нога покрылась гнойными язвами, их было 12. Сейчас дело идет на поправку. Язв осталось уже 4. Я лечился (и лечусь), мамочка, очень усердно, помня данное тебе обещание. Я очень стойко переносил и переношу болезни…» – из последнего письма жене.

На «Пасмурном» Нарбут пробыл около двух с половиной месяцев. Работал счетоводом, ночным сторожем, ассенизатором. В конце февраля – начале марта 1938 он вместе с такими же, как он, инвалидами был актирован медицинской комиссией и этапирован в Магадан, в тот самый карперпункт № 2. Здесь против него 2 апреля было возбуждено новое уголовное преследование. Ордер (№ 241) на арест и обыск подписал начальник УНКВД Сперанский. Вместе с Нарбутом контрреволюционную группу саботажников, занимавшихся на карперпункте № 2 антисоветской агитацией и разложением лагерной дисциплины, составили еще восемь инвалидов (планировали сначала группу из десяти человек, но один умер, не дождавшись ареста), доставленных в Магадан с разных приисков – едва ли они знали друг друга хотя бы в лицо. Люди, разные по социальному положению (до первого ареста, а здесь, в Магадане, оперуполномоченный Мохов их всех «подравняет» – каждому в графу «социальное положение» впишет «заключенный»): крестьяне, служащий, судебный работник, рабочий, писатель и партийный работник (так в анкете Нарбута), русские, украинец, белорус, молдаванин, еврей, черкес – все они ранее были осуждены по «политической статье» (двое – за пьяный дебош в вагонах поездов в разных концах страны, в каждом случае дебош сопровождался антисоветскими высказываниями). И второй «квалифицирующий» признак: все девять были инвалидами (некоторые, как Нарбут, еще до прибытия на Колыму), то есть все они были продукцией Дальстроя № 2.

Четвертым апреля помечен первый и единственный в этом деле протокол допроса Нарбута. Вот целиком его текст, написанный рукой Мохова: «Вопрос: Следствию известно, что вы являетесь участником контрреволюционной группы, существовавшей на карпункте СВТЛ. Подтверждаете ли это? – Ответ: Отрицаю. – Вопрос: Вы говорите неправду. Материалами следствия вы полностью изобличены. Признаете ли свое участие в к-р группе? – Ответ: Не признаю. Записано с моих слов и мне прочитано». Пятеро из девяти обвиняемых по этому делу свою вину не признали, четверо подписали составленные Моховым признания – такие же коротенькие, на одну страничку. Признание или непризнание на судьбу обвиняемых повлиять уже не могло, все было предопределено. 7 апреля все тот же ст. лейтенант ГБ Боген утвердил всем обвинительное заключение. В тот же день эти дела были поставлены на рассмотрение Тройки. Еще через неделю, 14 апреля, расстрельные постановления тройки были приведены в исполнение. В тот день в Магадане, – писал Бирюков, – было расстреляно 176 человек».

И еще деталь: «В 1960 году в подмосковном Шереметьеве горела дача, – писали Н. Бялосинская и Н. Панченко в статье, посвященной Нарбуту. – Хозяева, Шкловские, были в отъезде. Из соседнего дома на помощь пожарным выбежал другой писатель, В.Ф. Огнев. Дача сгорела дотла. Остались три предмета: оплавленная фарфоровая вазочка, металлическая пишущая машинка, тоже оплавленная, и рыжий, старинный, толстой кожи портфель, совершенно целый, только слегка прихваченный огнем по углам. Это имущество полагалось описать и взять на охрану до возвращения хозяев. Милиционер попросил Огнева вскрыть портфель, – в нем находились рукописи Владимира Нарбута».

liveinternet.ru

0
#906069

Нарбутовка

гимназия в Глухове, где учился В. Нарбут

В. Нарбут

сёстры Суок Лидия, Серафима (в середине) и Ольга (справа)

Лидия Суок с мужем Э. Багрицким

В. Нарбут и Серафима до 1936 года

Ю. Олеша  с женой Ольгой Суок

В. Нарбут с женой Серафимой (справа) и её сёстрами- Лидией, ставшей женой Э. Багрицкого и Ольгой, ставшей женой Олеши (с собакой)

В. Нарбут

1
#906071

Еще не смерклось, не стемнело, —
Когда дохнуло холодком,
Вскрутило снег и — под окном
Метель стоустая запела…
 
Летя разорванною сеткой,
Плясал, кружился частый снег
И закрывал в саду беседку,
И под сараем — ряд телег…
 
Бурлил, кипел и бился воздух.
Как рой ослепших белых пчел, —
То весь мелькая в ярких звездах
То уносясь за частокол…
 
Но посинели стекла окон
И уплотнилась вьюги мгла,
Когда в столовой люстры кокон
Служанка робкая зажгла.
 
И стало мирно в доме старом,
Видавшим призрак крепостной…
Часы в прихожей — за стеной —
Удар роняли за ударом…

«Пробуждение» № 21, 1912 г.

1
#906072

Месяц ясным-ясным взором
На меня глядит-глядит.
А в лесу, за косогором,
Светит тихий белый скит.
Светят келии глазами
Хрупких, тоненьких свечей, —
И зовет-зовет их пламя,
Чтоб я Божий стал — ничей.
Убаюкивает песня
Чья-то дальняя меня.
Ласка мире — все чудесней,
Но сильнее зов огня.
Миг и — кажется, я кинусь,
Чтоб в затишье умереть,
В тот лесок и в ту долину,
Где прозрачных окон сеть!..

«Пробуждение» № 1, 1911 г.

1
#906073

Оттаял сад, и в нем так тонко
Запахло сыростью берез…
Хожу с бездумием ребенка
Я по аллее — вдоль и вкось.

Весенний светлый праздник ныне
Природу всю преобразил:
Покров небес безбрежно-синий
И ослепителен и мил!

А в вышине за птицей птица
Летит, роняя крики вниз…
Не обещание ль таится
За синевою горних риз…

Вот так и кажется, что скоро
Листвой березы зашумят,
И мотылька заметят взоры
И пчел, проникших в светлый сад…

И, может быть, на повороте
Аллеи, свежей и сквозной.
Увижу в слабой позолоте
Грустящий нежный профиль твой!..

1912

1
#906074

Звонко пчелы золотые
В светлой рощице поют,
И из золота литые
Листья сеют нежный гуд.

Гуд растет, растет и плещет
В душу радостью живой,
А вверху прозрачно блещет
Небо тонкой синевой.

О, весна! Весна в деревне,
Как свежа ты и мила!
Ты — и в криках сонных певней.
И в испарине тепла!

Ты — и в говоре пчелином,
И во вздохе ветра — ты!..
И по сохнущим долинам
За тобой встают цветы.

Еду полем, в ярком свете,
С солнцем, с радостью знаком;
А кругом цветы, как дети,
За моим бегут возком…

«Пробуждение» № 10, 1912 г.

1
#906076

Туман окутал влажным пледом
Поля и темный косогор, —
И в облаках забытым следом
Идет ночной луны дозор.

А теплый ветер гонит тучи
И, без дождя их пронося,
Ломает ими свет текучий,
Снопами бледными кося.

И лишь на дальнем промежутке
Луна подымет свой фонарь
И проплывет. И снова жуткий
Блеск хрупкий льется, как и встарь.

Хлеба склонились в полудреме,
Чернеют густо и молчат.
И свет луны сильней в изломе.
А ветры туч овчины мчат.

1909

Туман над водой. Левитан И.И. 

1
#906080

0
#906081

1
#906087

Интересная тема.Спасибо,Альбина !

1
#906089

Вадим, большое спасибо за отзыв! 

Левитан навеял... :)

1
#906105

Оч. интересно, спасибо, Альбина!

⁣Ахматова А. А.

Про стихи


Посвящение
Владимиру Нарбуту

Это - выжимки бессонниц,
Это - свеч кривых нагар,
Это - сотен белых звонниц
Первый утренний удар…


Это - теплый подоконник
Под черниговской луной,
Это - пчелы, это - донник,
Это - пыль,
и мрак,
и зной......

Апрель 1940
Москва


⁣Примерно с середины 30-х годов в творчестве Ахматовой все большее значение приобретают произведения, обращенные к коллегам-литераторам — живым и умершим.
В их числе — литературные послания Пастернаку и Булгакову, Пильняку и Мандельштаму, Лозинскому, Нарбуту и другим.
Важным элементом, объединяющим поэтику этих посланий, является сочетание, а часто и взаимопроникновение темы литературного творчества и темы дружеских отношений.....




Люблю эти вот строки А. Ахматовой.....


"⁣А мы?
Не так же ль мы
Сошлись
на краткий миг
для переклички?"........
Анна Ахматова

  • nar
1
#906107

Ролики замечательные!Еще одно спасибо!smile  

Бедные люди...такие талантливые.

Гулаг. Гулаг, Гулаг..............

0
#906108

Татьяна, спасибо большое!!! 

Если есть, что дополнить - прошу...

0
#906109
Развернуть
Ответ на сообщение от Tatiana, 30.08.2017 19:48

Ага... Мне тоже очень понравились...

1
#906114
Развернуть
Ответ на сообщение от , 01.01.1970 03:00

:) Хорошо! 

Просто у меня сегодня было вдохновение... :))) Первые стихи... всё от них пошло... Про август.

1
#906207

Спасибо, Альбина!

1
#906278
Развернуть
Ответ на сообщение от Angelina, 31.08.2017 01:06

Вероника, спасибо, что зашла!!! 

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий.